Безымянный 10351

Рецензия на повесть Олеси Николаевой «Тутти».

Свою повесть – повествование-размышление о самых важных, наверное, вещах – о смысле жизни и смысле творчества – О.Николаева назвала «Тутти» - по кличке беспородной и бестолковой собачонки. Почему?
Не вынеся проблем, возникших в результате появления этого шебутного существа, героиня решает избавиться от сложностей (отдать собачку «в хорошие руки»), и тут оказывается, что сделать это совершенно невозможно: «Что-то важное у меня в душе эта Тутти зацепила; с чем-то кровным моим, насущным, родным, дорогим сплелась-срослась-слилась! Что-то «засимволизировала» <…> Что же именно так болезненно заплелось с ней?...»
И вот вся повесть построена так, что подводит читателя к ответу на этот вопрос. Ответу, который сама автор формулирует в конце: «Тутти – это сокровенность, с которой приходишь на Страшный Суд».
Неожиданно это соположение столь разных понятий, но автор не боится его - у О. Николаевой вообще постоянно соседствует проза жизни и самые возвышенные категории. («…А у меня дома вонища, на улице холод собачий <…> и бегает эта собачонка на кривых ножках, тявкает <…> Стою я на Божественной литургии, а в голове у меня препротивная мысль, что я туфли на полу оставила – обязательно сгрызет. И вот выходит, что я приношу ей в жертву все. Любовь. Творчество. Дар созерцания…»). Но при этом стиль О.Николаевой исполнен такого легкого юмора и самоиронии, что все это выглядит органично – как оно и бывает в жизни.
Итак, что же такое Тутти для автора?
Повесть начинается словами: «Собаку мне подарил дружественный архиерей…» По ходу дальнейшего возникают две точки зрения на это обстоятельство. Первая: «… да нет тут никакого магического смысла. Владыка тебе ее подарил, потому что ему самому было некуда ее девать». Но героиня принимает другую: «Если Господь мне через дорогого владыку эту собачку послал, то и вся моя жизнь как-то сама собой выстроится с учетом ее присутствия». И сокрушается о том, что у нее не хватило терпения вынести собачкины безобразия: «Надо было в простоте сердца, со смирением и любовью принять этот дар. Принять как путь жизни». Так Тутти становится символом Божьего дара – судьбы, жизненного пути, предназначения человека, который каждый волен принять или отвергнуть.
Это особое предназначение провидит в молодом муже героини иеродиакон, будущий архиерей, посланный, по слову автора, «по милости Божией», - как в важный момент «насущное на потребу». И вот под его руководством начинается непростой, с различными перипетиями, препонами, неожиданными совпадениями и проч., промыслительный путь человека к осуществлению себя в своем призвании, пусть к служению. (Здесь можно вспомнить замечательные сценки, переданные О. Николаевой с присущим ей юмором. Благодаря подобным сценкам от чтения повести получается истинное удовольствие. Это забавный эпизод с попыткой кагэбэшника завербовать будущего священника; или ошарашенная беготня испуганных героев, решившихся тайно посетить патриаршие покои при известии о его якобы возвращении; удивительная встреча молодого В. Вигилянская со старцем Григорием, давшим тому благословение на священство. Вообще, о духовенстве Николаева пишет часто и всегда с большой теплотой, а подчас с легкой улыбкой – чего стоит это замечательное упоминание о «монашеском комплименте»! Вот, например, она пишет: «А надо сказать, что праздновать с монахами – очень хорошо. Во-первых, весело – у них всегда в душе есть что-то детское, непосредственное, незадубелое от нашей житейской взрослой жизни <…> А во-вторых, они и празднуя, – богословствуют». Это люди, которые своим присутствием и поддерживают, и наставляют героиню, - «с такой крепкой закваской веры, с такой правильно поставленной жизнью души – так пение зависит от того «как поставлен голос…»).
«Господь призывает человека, создает ему соответствующие обстоятельства, окружает определенными людьми, а он говорит – не готов…» Потому-то и горюет, и не находит себе места героиня, что, отдав собаку, воспринимает это как измену себе, малодушный отказ от должного, а это превращает жизнь в бессмыслицу, потому что, лишенная Божьего присутствия («трансцензуса»), она становится беспредельно пустой и скучной, - «везде пошлость», - как говорит сосед-агностик Петя. Так собачка «оставила мне дом мой пуст. Нарушила что-то в «транцензусе» <…> Ах, Тутти <…> ты выбор жизни, выбор судьбы».
Интересно, что тема отказа от своей судьбы и попытка натянуть на себя иную, как одежду, пусть красивую, но с чужого плеча, скроить свою жизнь по чужому лекалу, иллюстрирована в повести несколькими значимыми в содержательном плане и даже символическими моментами.
К таковым относится описание «конной прогулки» в Переделкине, когда героиня, войдя в образ этакой амазонки, хочет произвести определенное впечатление на обитателей Дома Творчества. Кончается это предприятие, как и следовало ожидать, конфузом и крахом, о чем Николаева и пишет откровенно, со свойственной ей обаятельной самоиронией.
Чужая судьба, чужой образ может искалечить. Героиня, как и многие, в юности «ночевала с Цветаевой под подушкой», а потом, как и многие, поняла: «…надо мне от Марины Ивановны спасаться, а не то – погубит, спалит, сожрет…» И далее – о том, как образ любимого поэта расставляет свои доминанты, переиначивая под «себя». (Замечание о некоторых абитуриентах Литинститута – любителях Рубцова и Бродского: и те и другие - будут пить, но одни грязно и с мордобоем, а другие – метафизично и депрессивно.) И, наконец, человек может совсем потерять свою судьбу – история талантливого в молодости поэта, попавшего в тюрьму, спившегося, ставшего бомжом. А утративший свою судьбу теряет Вышний дар – лишается поэтического голоса. («…принеси стихи…» – стихов нет…) Вот что «засимволизировала» для героини забота о беспородной собачонке, в полном смысле слова служение ей…. «Ах, Тутти, Тутти! Ты – выбор образа жизни, образ судьбы!»
А образ судьбы – самоотдача. А без самоотдачи немыслимо творчество. Это очень важная тема о самой сути поэтического творчества звучит у О. Николаевой на фоне воспоминаний о детстве, о родительском доме, о маме и бабушке. В прошлое уводят попытки объяснить себе, почему так болит сердце у нее, не страдающей от одиночества, матери большого семейства, от разлуки с Тутти.
«Какие странные эти подспудные сюжеты жизни, протекающие с разной скоростью, - одни движутся еле-еле, другие <…> пересекаются, обгоняют и настигают…что-то давнее, прожитое машинально, наспех, но в этих глубинах не перемолотое, не переваренное, вдруг просыпается, сгущается, уплотняется, ворочается под спудом…»
Жизнь в отчем доме вспоминается как рай или как своего рода Ноев ковчег, плотно населенный всякой тварью – людьми - ближними и дальними, подчас захожими, и разнообразным зверьем: собаками и котами, ужами и удавами, обезьянами и «дико ративной крысой». Такое «единое человечье общежитие», где всем хватает места, и никто не обделен душевным теплом, на которое так щедра хозяйка – мать героини.
По-моему, очень удачно выразил это мироощущение современный поэт.
Подселенец в обжитой вселенной,
Коммунального мира жилец,
Тесноте этой благословенной
Не хочу увидеть я конец.
Человек ли, кузнечик ли, птаха -
Если вам приглянулось жилье,
Приходите без всякого страха -
Разделю с вами место свое.
(В.В. Ведякин)
Мать героини – прямая противоположность бабушке, строгой и аскетичной, – натура богато одаренная, красивая, необыкновенно витальная, с преизбытком энергии, изливаемой ею направо и налево,- становится для дочери воплощением стихийных жизненных сил, непосредственного бытия как такового, неочищенного духом, неорганизованного, слишком эмоционально-душевного. Это полюс, где «гнездятся призраки», а под «этим мраком психического бурлят уж и вовсе непостижимые законы биологической жизни», «уже почти геенские бездны бессловесного» - «темная фабрика, подпольный завод <…> вот что такое на самом деле была эта сиюминутная жизнь».
Модус этого существования, находящий выход в разнообразных метаниях, шумной светской жизни и безалаберном гостеприимстве (а в конечном итоге - маниакальном перекраивании одежды), для дочери-поэта несовместим с творчеством, и, как отталкивание, возникает противоположный полюс – отвержение «пошлого» мира, удаление в башню из слоновой кости, сжигание себя дотла на ледяных ветрах Духа»!
Тут помещен довольно комичный эпизод, когда юной богемной поэтессе, питающейся исключительно кофе и сигаретами, ее умудренная семейной жизнью беременная подруга предлагает обычного борща с луком («непосредственное бытие»!) и, услышав в ответ обескураженное «Я не ем…борщей!» - замечает: «Напрасно. Полезно для здоровья». Не живет поэзия на горних вершинах. Там ей нечем питаться. «Непосредственное бытие», живая жизнь, все равно достанет, постучится в дверь. И, как параллель этой рефлексии автора, вспоминаются, из начальных глав, тщетные мечты героини – хозяйки Тутти - об уединенной работе в кабинете вместо того, чтобы возиться с несносной собачонкой. Представляется, что с этой мыслью соотносится эпизод с попыткой заколотить подвал дома в Переделкине, чтобы избавиться от домогательств бездомной живности, – напрасно: те собаки, что остались внутри, скреблись и просились наружу, а те, что снаружи, - настойчиво рвались внутрь. Отгородиться от прозы жизни, от собственного «душевного» не удается. Искусство не существует на «полюсах» - оно – в преображении всего, что посылает человеку Бог на его жизненном пути, талантом, данном тоже как дар (Тутти – дар), в просветлении «трансцензусом».
«Ну вот, мир разделился на две части, но в этом не было манихейства, и граница проходила вовсе не между материальным и идеальным, а между живым и мертвым, поэзией и всем остальным. Живого было много, с избытком, с перехлестом, оно было художественно, и сердце изнемогало от страдания, от красоты и любви». «В живом» – ангелы и дети, там бегает Тутти, там Блок и Гоголь, там Фет вопреки правилам рифмует «огня» и уходя»… Эти строки настолько хороши, что хочется привести их целиком, но цитата была бы слишком большая, я отсылаю к ним на стр. 98, 7-ого номера «Нового мира» за 2007 год.
Как-то, в разговоре с владыкой, на его вопрос «Чем ты оправдаешься на Страшном Суде», героиня ответила: «Я прочитаю ему стихи <…> Скажу: Господи, всегда я воспевала тебя! Он вдруг сделался очень серьезным и твердо сказал: «Нет! Этим ты не оправдаешься. Никогда!» Но, услышав о том, что собеседница (смирения ради) выбросила написанное, «сказал неожиданно строго: «А какое ты имела право на это? Разве это принадлежит тебе?»
Ни бесплотной поэзией своей, ни бесплодной жизнью одной не оправдается поэт. Оправдание в синтезе. Тутти – сокровенность, с которой приходишь на Страшный Суд.
И вот, умудренная испытаниями, скорбями, потерями близких и друзей, женщина приходит к рубежу, когда, достигнув возраста ушедших родителей, начинает понимать и жалеть их, как своих детей, тогда обостряется способность со-переживания, и в глазах стариков из дома престарелых, в глазах умирающей мамы, которая ждет дочку в больнице, видишь то же, что в глазах Тутти, когда ее увозили. И несгибаемую бабушку вспоминаешь, как она идет, уже немощная, с внучкой, и ветер срывает шапочку, и видишь старый черный ботик на тонкой ноге, и эту кнопку на ботике. И тогда все эти тени прошлого догоняют, и никуда не деться… «Тутти – это отложенное страдание». Поэзия – это и есть «отложенное страдание» - извлечение из него драгоценного, прорастания из «ничтожного» - как семена прорастают под дождем.
« Взял Господь Бог прах земной, создал из него человека, вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душой живой. Сам сделался человеком – стал Воплощенный Смысл».
Эпиграфом к своей повести О.Николаева взяла стихи Фета:
Не жизни жаль с томительным дыханьем
Что жизнь и смерть?... –а жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идет, и плачет, уходя…
И на ум приходят другие, перекликающиеся с этими, строки Г. Иванова:
Без отдыха дни и недели
Недели и дни без труда.
На синее небо глядели,
Влюблялись, и то не всегда.
Но все-таки вился над нами
Какой-то таинственный свет,
Какое-то легкое пламя,
Которому имени нет.
О. Николаева знает это имя: «…Величит душа моя Господа….» Так говорит она, мудрая женщина, христианка, замечательный поэт.
А еще строки эпиграфа могли бы служить мостиком к другой публикации «Нового мира». (Сивун О. «Бренд». Новый мир»2008, №10.) Это о том, что происходит, когда Божественный огонь покидает человека, и остается «дом его пуст». Тогда приходят сумерки; вместо культуры - цивилизация, вместо поэзии – «бренд». А в мире О. Николаевой легко дышать, он согрет и человечен. Спасибо ей за это.

















































Смотрите также:

No related posts.