Безымянный 35065

Как и когда поселился он в спинке сиденья – про то хмурая девица история умалчивает. Впрочем, можно предположить, что его заселение выглядело примерно так: некая пожилая тучная дама, с парой-тройкой сумок на руках, однажды нечаянно рухнула в маленькое креслице. Деревянная спинка его издала вымученный, страдальческий звук, похожий на вопль: и родился скрип. Как и положено, скрип сначала был маленьким, юрким, незаметным и никому особо не досаждал – пассажиры автобуса зачастую никогда и не догадывались о его существовании. Но шли годы и транспорт старел, а вместе с ним и старело его внутреннее убранство. Время, ветры, снега, дожди и палящее солнце дружно делали свое дело. Рос и скрип. Теперь его уже нельзя было не заметить. Его присутствие сделалось столь очевидным, что особо впечатлительные барышни даже замирали в кресле и пытались задерживать дыхание, дабы ничем не пробудить его.
Впрочем, скрипу было не до них. Если он желал как-то обнаружить себя, то проделывал это сию же минуту, не взирая на сдержанное дыхание.
Кресло, в котором жил скрип, располагалось в среднем ряду автобуса, прямо перед окном и дверьми. Иногда, когда скрипу становилось совсем тоскливо, он поднимал к окну свои глаза и видел лишь верхушки домов, которые казались ему одинаково серыми из его угла. Но как бы ни был сер и уныл мир за окном, скрипу во что бы то ни стало хотелось хоть раз узреть его воочию. Однако сухая древесина кресла прочно держала его в своих щелях и просверлиях, оставленных червём – древоточцем.
Одна из осеней сжалилась над скрипом – и без того промозглый, волглый ноябрь вдруг выдался воистину катастрофическим – шторма метали корабли в порту, наводнения размывали кладбища, и юный снег, стоило ему лишь удариться о землю, превращался либо в лед, либо в грязную, повсюду просачивающуюся жижу. У спинки кресла не было возможности просохнуть от мокрых спин – щели и древоточия захлебнулись водою, разбухли и хватка их ослабла.
В одно из заснеженных утр, когда автобус привычно курсировал по городу, скрип сошел на одной из остановок. Ветер незамедлительно подхватил его и озорно понес над заснеженными крышами старого города, так и норовя усадить на один из флюгеров. Натешившись, ветер вынес скрип на широкую старую улицу и унесся за угол.
Откуда-то тянулся пряно – горьковатый запах. Скрип пошел за ним. Он шел и смотрел вверх, на верхушки строгих домов – отсюда они совсем не казались ему серыми – дома были то розовые, то бежевые, то желтые, с красной черепицей на крыше. И большие снежинки падали с неба и усыпали путь.
Наконец, скрип замер у одного дома нежно-розового цвета, чей порог венчал пестрый коврик . Дверь была полу- распахнута и оттуда доносились возрастающие  звуки музыки. Скрип тихонько протиснулся меж двери, миновал тесный темный коридор,  поднялся по узкой лестнице на второй этаж и оказался около растворенных дверей в небольшой кремовый зал, увешанный дурными картинами, откуда и лилась дивная музыка. В зале сидели люди, чьи уши были обращены в слух. Эти тонкие, нервные уши ловили каждую ноту, каждый импульс и казалось, еще чуть-чуть, стоит только мелодии воспарить ввысь, совсем уж к небесам и разлиться там в полной мере, как лопнут в этих напряженных ушах перепонки и заструятся ручейки крови по обнаженным холеным шеям и дорогим ожерельям. Но когда мелодия и впрямь рванула высоко-высоко, лишь соленая крупная слеза выкатилась из влажного глаза сидящей недалеко от скрипа женщины. Скрип, слушая музыку, чувствовал какую-то необъяснимую, тоньше волоса, связь с этими людьми и в то же время с терпкой болью в сердце осознавал, что нет ничего подобного на самом деле, все лишь морок и все пройдет, как только смолкнут звуки.
Слеза выкатилась, овлажнила ресницы женщины и беззвучно упала на ковер. Музыка же приземлилась и смолкла.
Скрип вышел на улицу. Начиналась заметель и ветер свирепел все более, потихоньку раздувая свои легкие. Скрип было направился далее, вверх по улице, но вдруг почувствовал,  что начал развеиваться под его дуновениями – вот холодный злыдень унес правый  глаз с миросозерцанием, затем левый...и не было в округе ни одной щели, которая бы сдержала и спрятала бы его, ибо никому не угодно скрипеть, а кому угодно – в тех уже сидят свои скрипы давным- давно.
Так и выветрился.











Смотрите также:

No related posts.