Безымянный 43335

Наша мама это танк. И не просто танк, а Танк. Она по улицам не ходит, она по ним прет всеми гусеницами. Для нее все вокруг это война. Против нее и не только.

В супермаркетах война. Армия домохозяек ведет бои за курицу.
В автобусах война.
В больницах. Всегда. Все дружно борются с клиническим маразмом: самой мощной армией на свете. Да.
Еще наша мама боец. И не просто боец, а Боец-Звездец. Все, кто не спрятался, тому звездец.
Но так вышло, что мама сломала крестец.

То есть, тьфу, ключицу. Я с недосыпа все кости путаю.
Ей все равно все нипочем.  

Потому что наша мама Танк.
А еще она Настоящая Женщина.

Сейчас все поясню.
Представьте, сидит такой синяк в истерике. Маленькая женщина в астме, артрите и с проломленным ребром. Помятый комочек человека, которого снес с поворота бронированный джип. Комочек нахухлился, потому что его собираются класть в больницу. А он всего-то не может ходить. Какая фигня, хочу домой, а потом на дачу, копать. Хнык.

Дочь номер раз утирает синяку слюнявые сопли. Дочь номер два кровь с головы. Дочь номер три привезла всякие вещи, потому что ни о каких домой речь идти не может. Синячок поджал губки. Фиг с вами, надевайте штаны.

Я достала из пакета штаны. Гробовая тишина. Вздернутый носик.
Медленно достала футболку. Сестры вышли из комнаты.
Надела. Красота.
Достала пару носков, всего-то. Но они разрушили всё. 
Маленькая женщина в сплошном переломе заявила:
- Носки не подходят по цвету к футболке.
И трусы тоже были неправильного цвета. Я угадала только цвет салфеток. Аккурат под больничные стены. Не помню уж, как мы уговорили ее на больницу. Наверное, просто отказались нести домой на руках. 

А мама никогда не лежала в больнице. Ведь бывает так. Мы до таких лет дожили. Мне 25, Мане 37, Дуне под сорок. Мы не видели маму в больнице. Друг друга видели сто раз, ой, так ржали. Я в гинекологии лежала, Дуня мне тайком носила селедку. Мане было как мне сейчас, а я была как кнопка: она лежала в той же больнице, что сейчас мама. Ей резали щеку, а плакала я, дома. Потому что ее резали, ее, мою Маню, уроды, кто им позволил. От злости, я рисовала в альбоме страшного зайчика в рюшах: подарок Мане. Потом перла этого зайчика в автобусе, как артефакт. Потом мне резко стало шестнадцать, и меня послали дежурить в ночь к Дуне. Дуню разрезали всю везде и она не могла пипи. А очень хотела. Она даже меня не узнавала, а все просила и просила этого пипи. Прям вынь и положь. Мы с уборщицей держали Дуню над судном, включили кран для вдохновения. А потом я узнала все о  катетере и в шоке уснула на стуле. Утром Дуня улыбалась, потому что в итоге улыбаются все.  

Когда от папы отрезали почку Клошу, улыбалось все отделение: Флоша была здорова, Клоша больна, и их разлучили. Затаив дыхание, все ждали, когда папа пукнет. Это такой тест, чтобы узнать: собирается ли почка Флоша жить дальше. И Флоша собралась, а все кругом аплодировали. Папа в больнице отрастил бороду и стал похож на пирата в крайней дистрофии. Сволочь Клоша утащила с собой весь его жир. Мы носили папе новый жир: заворачивали его в курицу и блинчики. К папе мы всегда ходили все вместе. И домой его забирали все вместе. И хоронили тоже все вместе. Но улыбался уже только он один.
И это уже немного о другом. Да.

Мама улыбнулась, когда доктор сказал, что она еще много будет в жизни копать.

А я знаю уникальный способ проверить, насколько хорошо вы знаете свою маму.
Зайдите в квартиру, из которой ликвидирована мама. Так.
Найдите ее любимую ложку. А теперь две. И блюдечко.
Ну. А где у мамы лежат футболки с пуговками.
Прибор для измерения давления.
Хаха, а теперь сумочку к нему. Которая для переездов. Съели?
Трусы, простыня, полотенце – легко. Правда, я с полотенцем лажанула:
- Ася, этим полотенцем только жопу вытирать.   
Очки без проблем. Очечник я нашла под матрасом, и конфеты там же. Мама их очень просила.
Тапки синие это вообще мегаквест.
В квартире три пары синих тапок: с фиолетовым оттенком, с голубым отливом, в горох. Взяла все три.
Запомните на всю жизнь:
- Синие, это которые такие. С цветочками.
Я же говорю, это натуральный танк.

Ей вчера операцию сделали, она через час по отделению носилась.
Искала, где б покурить.
Попробуйте, уследите за таким танком. Мы с сестрами уже с ног валимся и просимся на побывку в тыл.
Зато мы кажется никогда еще так сильно друг друга не любили.

Вот раньше нас было трое. А теперь Трое. Вместе мы сила. Тройка супергероев: женщина-кошка, женщина-пышка и женщина-мозг.
Женщина-мозг Маня давит всю больницу своими образованиями: юридическим и инженерным. Закокала всех докторов конституциями, а в перерыве изобрела маме подъемник с кровати из полотенца и простыней.
Женщина-пышка Дуня поставляет провизию любого качества, размера и температуры. Половину с удовольствием съедает сама. Ее аппетит ни от каких катаклизмов не страдает. Она тычет нас в бока куриной ножкой и обзывает слабаками. А потом жалеет, скручивает руки и вливает всем в глотку горячий бульон. Спасительница. 

Ну а со мной просто хорошо, это все признают. Как с кошкой. Пользы никакой, но хорошо. Я добрая, и много могу не спать. Очень много. Я спать вообще разучилась. Сижу рядом с маман на раскладухе, щелкаю в ноуте буквы до рассвета. Думаю, как научить маман болеть. А то ведь такая взрослая а совсем не умеет.  

Надо организовать для мамы какой-нибудь специальный курс «Образцовый больной». Надо объяснить, что больные должны быть тихие и вредные. А мама просто вредная. На полную громкость. Больные должны лежать в кроватках нежными мышками. С круглыми грустными глазами, полными благодарности. Смотреть в потолок, вздыхать и не шевелиться. Не шевелиться я говорю, мама! Куда пошла! Больные должны пить вкусные таблетки, запивая вкусной водой. И кушать кашу.
Мама грызет семечки, и смотрит Дом-2.

Когда я была маленькая, меня обожали брать к себе соседи. Как куклу напрокат, всякие бабушки. Наш дом набит бабушками, как супермаркет жратвой. Под завязку. Они меня брали поиграть. Они играли со мной в их ребенка, который у них вырос и женат. То есть, я как бы была не Ася. Понарошку. А какой-нибудь Галя. Или какая-нибудь Борис. Делай со мной что хош. Одна бабуся кормила хлебом с маслом. Ее Дедусь катал на моцике, отпад. А обожали они меня к себе брать за то, что я была не танк. А баобаб. Баобаб – это такой ребенок.  Если ему дать пуговицу и указание -  Ася, сиди тут -  он будет сидеть, и играть с этой пуговицей тут. Ни миллиметром дальше. Ни звука не издаст. Если надо - вечно будет играть. С вечной пуговицей. Как они меня обожали своими пуговицами, умереть просто.

Так вот, из баобабов вырастают идеальные больные. Тихие, смирные и ужасно послушные. Да.
В первый день, когда все только-только вот произошло, и у всех шок и судороги, я прямо в больнице пошла в туалет. В больничный туалет с шпингалетом, закрылась там и разревелась. Не от жалостей или горестей. А от любви. К девочкам и маме. Потом, думаю, че реву.  Пойду-ка немедленно их всех залюблю. Так, капитально.     

Ну они все поняли и оставили меня на ночь дежурить. Хотя я до этого неделю не спала.
Из баобабов еще и сиделки неплохие получаются, да.

Лежим мы с мамой в первую, самую тяжелую ночь. Мама похрюкивает. Постанывает. Попискивает: "Ася, Ася..." Я мигом подлетаю к ней - чего? водички? или пипи? таблеточку? укольчик?
Мама мотает головой.
Я прям заламываю руки. Ну что же, что. Дать апельсинчик? Включить дом-2?
Мама сурово прокашливается и формулирует.
- Ася. Ты это. То в платье, в котором сегодня приехала с черными колготками больше не надевай.

Так и не спим четвертый день.То водички, то пипи. То танку надо срочно объехать территорию. Или покурить. 

PS Блин, не могу. Не могу молчать: полчетывертого утра, а она спит. Правда спит. Это не сон. Она спит. Я тут, пишу, а она спит, пыхтит паровозиком. Хрюкает даже, и слюнка течет. Я прям боюсь заснуть: вдруг все рассеется. Нет, посижу еще. Полюбуюсь, как танк спит.
Ибо это уже не танк, а настоящий ангел.


















































Смотрите также:

Вам это будет интересно!

  1. Безымянный 2128