Безымянный 61021

Почему-то мне кажется, что она смеется, когда читает мои письма и слушает мои жалобы, но нет, я знаю, что смеяться она разучилась давно, еще той стылой зимой, когда что-то сломалось и она не говорила неделями. Как разучилась - так и не научилась, и теперь лишь улыбается, а то, что пытается выдать за смех... бездомные и сумасшедшие веселее смеются, да.

В очередной раз прихожу к ней, умащиваюсь на краешке табуретки на тесной кухне, хотелось бы сказать - в глубоком кресле, но нет, не в этом городе, кресла, говорит она, в том городе, где небо низкое и все идут дожди. А так - сиди на табуретке, не возмущайся, вот тебе кофе, говорит она, хочешь, пенку посыплю корицей? хочу, говорю я.

Говорю и начинаю рассказывать, но не напрямую, вы понимаете, кто нынче ж говорит напрямую, даже дети освоили искусство косых взглядов и лживых реверансов, с молоком матери учатся недоговаривать, еще прикасаясь губами к теплой груди - учатся выживать. Начинаю рассказывать, пью кофе, облизываю корицу с краешка чашки, о том, что дожди, в груди что-то ломит, отчеты сдавать, а графики не готовы, она же кивает и глазами блестит из-под челки. Она говорит, что давно не встречала таких как я, смотрит как на диковинку, пресветлый, говорит, как же ты выжил в нашем индустриальном аду, посреди машин и дыма, тут повсюду железо и кровь, сам знаешь, здесь нет ничего приятней, как пересесть с одного кожаного кресла на другое, и ножом терзать горячее мясо. А ты такой прозрачный и звонкий, я слышу, как ты не понимаешь местный уклад, как тебя пугает наша смертность, как ты вздрагиваешь, когда я говорю, что лучшие матери здесь получаются из блядей, а лучшие отцы - из убийц.

В ответ я мрачно молчу, я действительно не понимаю, я готов орать на каждом углу, что так, как они здесь - жить нельзя, нельзя, нельзя вот так - с трупиками котят в выгребной яме, с чумными язвами на лице, что от них - от всех них несет мертвечиной, дешевым пойлом и несвежим потом, поэтому выйдя из метро и поднявшись домой, я стою под душем, соскребая с себя эту смертность, а после пью кофе и курю, чтобы не чувствовать, как от меня несет тем же самым, как с каждым годом я все сильнее пахну кровью и плотью.

Она улыбается и лишь кивает головой, говорит, что я не понимаю, что именно вот это жизнь, без этого всего - без продажной любви и убитых детей, без предательств близких и несправедливости - это не жизнь, что я привык к нездешнему укладу, что в моих глазах до сих пор стоит синева, и я поражаюсь, говорит она, я просто поражаюсь, как ты дожил до таких лет таким - как ты есть, смерть еще не худшее, что есть в нашем краю, поверь, есть вещи и хуже, она неприятно смеется, и смех её отдает тьмой и безумством. Тут она резко замолкает, и стоит молча, рассматривая свое отражение в черноте окна. 

Знаешь, говорит она, не в курсе, чем ты провинился и где оказался не прав, но здесь у тебя два выхода - или поймешь почему Он любит нас больше, или Он все-таки сжалится над глупым тобой, вы, несмышленыши, не с первого раза понимаете Его намеки, и отправит тебя в какую-нибудь местную резервацию. И хотя тебя передергивает от Его милосердия, ты не понимаешь этой любви, что здесь называется жалостью, но я же вижу, тебе не пережить здесь еще одну зиму, снег еще не выпал, а утренний будильник для тебя уже звучит трубой посреди рагнарёка. Ты не думал об иммиграции, кстати, отличная страна, там чудесная архитектура, почти как у вас, витражи и шпили в высокое небо, и даже сады есть, полные роз и яблок, как ты любишь. А с графиками я тебе помогу, кстати, будешь еще кофе?

_

Написалось чой-то в ночь. Просто читаю тут всяких эльфов, они конечно чудесны и все такое, и меня тоже порой воротит от всей этой жизненности и плотности, но кагбе я вижу в ней глубокий смысел и все такое. Хотя душа тоже тоскует по прозрачности и эфемерности, и ужасает от всей этой грязи и блаблабла. Надеюсь, посыл понятен %)


Смотрите также:

No related posts.