бродский

Знаешь, на свете есть вещи, предметы,
между собой столь тесно связанные,
что, норовя прослыть подлинной матерью,
природа могла бы сделать еще один шаг
и слить их воедино:
тум-тум факстрота с крепдешиновой юбкой;
муху и сахар; нас, в крайнем случае.

То есть, повысить в ранге достижения Мичурина:
у щуки уже сейчас чешуя цвета консервной банки,
цвета вилки в руке.
Но природа, увы, скорей разделяет, чем смешивает.
И уменьшает чаще, чем увеличивает.

Я входил вместо дикого зверя в клетку,
Выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,
Жил у моря, играл в рулетку,
Обедал черт знает с кем во фраке.

С высоты ледника я озирал полмира,

Трижды тонул, дважды бывал распорот.
Бросил страну, что меня вскормила.
Из забывших меня можно составить город.

Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,
Надевал на себя что сызнова входит в моду,
Сеял рожь, покрывал черной толью гумна
И не пил только сухую воду.

Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,
Жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.
Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;
Перешел на шепот. Теперь мне сорок.
Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.
Только с горем я чувствую солидарность.
Но пока мне рот не забили глиной,
Из него раздаваться будет лишь благодарность.

24 мая 1980, Бродский

Мне нравится иронический человек.
И взгляд его, иронический, из-под век.
И черточка эта тоненькая у рта -
иронии отличительная черта.

Мне нравится иронический человек.
Он, в сущности,- героический человек.
Мне нравится иронический его взгляд
на вещи, которые вас, извините, злят.

И можно себе представить его в пенсне,
листающим послезавтрашний календарь.
И можно себе представить в его письме
какое-нибудь старинное – милсударь.

Но зря, если он представится вам шутом.
Ирония - она служит ему щитом.
И можно себе представить, как этот щит
шатается под ударами и трещит.

И все-таки сквозь трагический этот век
проходит он, иронический человек.
И можно себе представить его с мечом,
качающимся над слабым его плечом.

Но дело не в том – как меч у него остер,
а в том – как идет с улыбкою на костер
и как перед этим он произносит:- Да,
горячий денек – не правда ли, господа?

Когда же свеча последняя догорит,
а пламень небес едва еще лиловат,
смущенно – «я умираю» – он говорит,
как будто бы извиняется,- «виноват…»

И можно себе представить смиренный лик,
и можно себе представить огромный рост,
но он уходит, так же прост и велик,
как был за миг перед этим велик и прост.

И он уходит – некого, мол, корить,-
как будто ушел из комнаты покурить,
на улицу вышел воздухом подышать
и просит не затрудняться, не провожать.






















































Смотрите также:

No related posts.