Первые шаги монтаньяров или что такое «период умиротворения»

Первые шаги монтаньяров или что такое "период умиротворения"

Как известно, монтаньяры пришли к власти летом 1793 г. - после государственного переворота 31 мая - 2 июня. Устранение их Конвента ключевых жирондистов и, что не менее (а возможно, более) важно, устрашение большинства депутатов подготовили почву для постепенной концентрации власти в руках тех, кто ловко воспользовался выступление парижских "низов" - Робеспьера и его соратников, опирающихся на пока еще довольно монолитный блок депутатов-"горцев" и членов клуба якобинцев.

Под влиянием левых историков это время описывается как "период умиротворения", Более того, в соответствующих исследованиях оно превращается в некий момент "прорыва", когда Конвент якобы стал работать значительно продуктивнее и решил "задачи, стоявшие перед Революцией". Чтобы разобраться в том, о чем идет речь, необходимо обратиться к фактам, на которые ссылаются левые историки.

Вначале об "умиротворении". Под этим принято понимать то, что монтаньяры не решились немедленно "добить" своих павших соперников. Они пока что не собирались подвергать их особым репрессиям и даже делали полупопытку немного "сдать назад", провести небольшую "ревизию" событий 31 мая - 2 июня. В результате этого государственного переворота из Конвента были насильно исключены 29 депутатов, а именно: Жансонне, Гаде, Бриссо, Горза, Петион, Верньо, Салль, Барбару, Шамбон, Бюзо, Бирото, Лидон, Рабо Сент-Этьен, Ласурс, Ланжюине, Гранженев, Леарди, Лесаж, Луве, Валазе, Кервегелан, Гардьен, Буало, Бертран, Виже, Мольво, Ливерьер, Гомер, Бергуен. Все они были помещены под домашний арест, как и два жирондистских министра Клавьер и Лебрен. Кроме того, несколько депутатов вынудили "подать в отставку" - Изнара, Фоше. Их не арестовывали, но "запретили покидать Париж", т.е. точно так же ограничили в свободе. Вскоре после переворота - 6 июня - еще 75 депутатов подписали протест против этого события. Вполне понятно, какое впечатление произвели все эти события во Франции. Стало совершенно очевидно, что произошла очередная узурпация - на сей раз в отношении собрания, избранного без имущественного ценза, представлявшегося в хаосе, возникшем после ниспровержания конституции 10 августа, единственным легитимным центром власти. Не удивительно, что против монтаньярского меньшинства и революционных активистов столицы поднялось настоящее возмущение по всей стране.

Что же было делать в подобной ситуации монтаньярским лидерам? - Две вещи. Во-первых, создать иллюзию своей "умеренности", попытаться отмежеваться от слишком ярых "активистов", изобразить себя поборниками компромисса. Во-вторых, добиться популярности у широких масс, дав им различные материальные (и иные) выгоды. К обоим этим средствам Гора и прибегла. В качестве декларации "примирения" выступила речь одного из самых приближенных к Робеспьеру политиков - Сен-Жюста, являвшегося в тот момент членом комитета общественного спасения. Эта речь была прочитана в Конвенте 8 июля 1793 г. В ней Сен-Жюст бросил ряд упреков некоторым из уже поверженных жирондистов - Бриссо, Петиону, Верньо и другим. Но под конец он произнес фразу, цитируемое в огромном числе работ по истории Французской революции: "Как бы то ни было, свобода не будет жестокой к тем, кого она обезоружила, к тем, кто подчинился законам (кстати, обратите внимание на риторику, в частности, на наделение "свободы" субъектностью - Г.К.). Покарайте тех, кто бежал, чтобы взяться за оружие; их бегство свидетельствует о том, что заключение не было достаточно строгим. Покарайте их, но не за то, что они говорили, а за то, что они сделали. Судите остальных и помилуйте большинство: заблуждение не следует смешивать с преступлением, а вы не желаете быть жестокими."

В заключении речи Сен-Жюста содержался проект декрета, согласно которому исключенные депутаты делились на несколько категорий: "изменники отечества", их "сообщники", а также "обманутые", которых предлагалось вернуть в Конвент. В первых двух группах были перечислены 14 человек. В последней - только один депутат Бертран (малоизвестная личность) и еще несколько человек, абстрактно поименованных "некоторые из задержанных". Эта речь, за которую, кстати, некоторые левые историки немного пеняют Сен-Жюсту (за мягкость и готовность к компромиссам), в действительности, произвела известное впечатление. Вечный прием divide et impera вновь срабатывал. Конвенту дали понять, что виновно именно "агрессивное меньшинство" из "жирондистов", а все остальные - лишь "заблуждались". О 75 протестовавших не было сказано ни слова. К тому же в речи содержались намеки на "лучшее будущее", "сплочение вокруг конституции", "мирные дни". В общем, создавалось впечатление, что монтаньяры не намереваются совершать узурпацию. Они довольно искусно сваливали вину за малую эффективность Конвента на своих противников – часть исключенных жирондистов.

Параллельно с попытками успокоить имущие слои и вообще всех людей, отдававших отчет в том, что Франция вновь стала свидетельницей беззакония, монтаньяры занялись вторым пунктом своей «программы» - завоеванием популярности среди широких слоев французского населения, которое не знало, чему ему ждать от Парижа в этой изменившейся ситуации. Первой такой мерой стал закон 3 июня (на следующий день после переворота!) о способах продажи имущества эмигрантов. Как пишет Матьез, эти имущества должны были быть разделены на маленькие части, а бедным приобретателям предоставляется рассрочка платежа на 10 лет. Понятно, что в сельской местности это решение в общем приветствовалось. Через неделю был принят еще один закон, регулирующий ситуацию с общинными землями. Во-первых, те земли, которые ранее были отчуждены у общин на основании указа 1669 г. о «триаже» (троении), были им возвращены, а во-вторых, они должны был быть разделены между крестьянами по принципу равенства на каждую душу населения в общине. В течение 10 лет участок, перешедший в крестьянскую собственность, не мог быть описан за долги Это была еще одна мера, завоевавшая популярность у крестьян. Наконец, последней мерой в этом ряду стоял закон от 17 июля 1793 г., принятый через полтора месяца после переворота. Этим законом отменялись без выкупа все феодальные платежи и права, а также платежи, которым был придан феодальный характер. Было постановлено сжигать акты, в которых записаны феодальные права. Понятно, что монтаньярский Конвент таким путем добился огромного подъема популярности на селе, санкционировав то, что многие крестьяне делали на протяжении всех лет революции. Стоило это Конвенту очень мало.

Самое принципиальное в данном случае то, как левые историки истолковывают эти решения. Если встать на точку зрения «потребностей революции», в самом деле можно подумать об «объективной необходимости» отмены феодальных поборов и возвращения общинам отнятых у них земель (нужно ли было их разверстывать или сохранять в коллективной собственности – это вопрос, дискутирующийся среди левых историков). Но важно то, что эти решения объясняются тем, что монтаньярам перестало оказываться сопротивление в Конвенте! Вот как об этом пишет, например, Кропоткин, комментируя вопрос об общинных землях: «Только в Конвенте, и то только после восстания 31 мая и изгнания из Конвента главных жирондистов, вопрос об общинных землях был пересмотрен и решен в смысле довольно благоприятном для массы крестьян». Для левых историков последовательность событий раскладывается следующим образом: есть объективная потребность в антифеодальном законодательстве и распределении земли (общинной, эмигрантской, а позднее и земли, принадлежащей тем, кого репрессировали в годы революции) среди крестьян, чем и должен был заняться Конвент, однако, этому противились жирондисты, восстание 31 мая – 2 июня их удалило, после чего монтаньяры становятся лидирующей группировкой, которой и удается провести соответствующие решения в течение полутора месяцев после прихода к власти.

Схема выглядит стройной. Но она в действительности ошибочна. Дело в том, что до 31 мая никакой серьезной дискуссии по аграрным вопросам в Конвенте не было. Левые историки не преминули бы указать на конкретное противодействие жирондистов подобным предложениям. Но ничего этого не было! За те примерно 8 месяцев функционирования до переворота 31 мая – 2 июня Конвент вовсе не уделял внимания проблемам феодальных поборов и земельного распределения. Более того, никто из монтаньяров вовсе не обращался к этим вопросам! Они отнюдь не интересовали революционеров, стремившихся к власти. Жирондисты, впрочем, тоже не предлагали каких-либо решений подобного рода. Соответствующие дискуссии попросту отсутствуют. Но потом, избавившись от жирондистов, монтаньярские лидеры увидели в этих мерах средство обеспечить себе популярность и легитимировать свой приход к власти путем государственного переворота, а потому провели их.

Наконец, последнее о чем стоило бы сказать в этой связи, это разработанная монтаньярами конституция, вошедшая в историю как Конституция 1793 г. Формально, функцией Конвента как учредительной власти, являлась как раз выработка новой конституции взамен той, что была низвергнута 10 августа вместе с монархией. В самом деле, в отличие от аграрных вопросов, дискуссии о конституционном устройстве велись между монтаньярами и жирондистами вплоть до устранения последних. Буквально накануне переворота – 30 мая – Конвентом была сформирована специальная комиссия, призванная в короткий срок разработать конституцию, которую было решено составить только из основных статей. Тон в этой комиссии задавали монтаньяры, в том числе Сен-Жюст и Кутон. Новый проект был готов в течение нескольких дней. 24 июня новая конституция с декларацией прав была принята во втором чтении. После этого конституцию представили на общенародное рассмотрение, и она была принята – как происходило во время революции практически с любыми актами подобного рода (тем более после тех мер в деревне, о которых речь шла выше). 10 августа 1793 г., в годовщину государственного переворота, она была «торжественно провозглашена».

Эта идиллическая картина опять-таки создает впечатление, что приход монтаньяров к власти стал настоящим прорывом – не только в аграрных вопросах, но и по ключевой проблеме конституционного законодательства. Впечатление это, однако, совершенно ложное. Оно опровергается одним-единственным фактом: конституцию и не подумали привести в действие. Под предлогами чрезвычайной ситуации и того, что их конституции могли извлечь пользу «умеренные» (то есть попросту признаваясь себе, что никакой легальной возможности удержать власть после народного голосования), монтаньяры отложили ее введение в действие «до окончания войны». И это было не ситуационное решение, а вполне последовательное выражение монтаньярской политики. В совершенно другой обстановке летом 1794 г. в парижской секции Горы был открыт реестр для сбора подписей голосовавших за Конституцию 1793 г. Это была попытка революционных активистов, к тому времени перешедших в оппозицию к правительству, проводившему политику всё возраставших свирепых репрессий, развязать кампанию по возвращению к законности. Но правительственные комитеты осудили ее – и понятно почему. Ведь осуществление конституции означало окончание их власти – практически неограниченной. Оно означало водворение порядка, введение произвола хоть в какие-то рамки. Потому-то и в условиях побед над внешним врагом, бывших к лету 1794 г. налицо, Робеспьер и другие и не задумывались над введением в действие Конституции 1793 г. Робеспьер, к слову, пошел еще дальше, объявив незадолго до своего падения о том, что существует "заговор, подразумевающий немедленное и буквальное исполнение конституции". Он осудил и кампанию "братских обедов", посвященных годовщине принятия этой конституции.

Впрочем, детальный анализ документа показывает, что Конституция 1793 г. и была написан как совершенно неисполнимая. В ней, например, содержалась норма, допускавшая «восстание угнетенного народа». Понятно, что это попросту означало декларацию легальной возможности любых недовольных попытаться осуществить государственный переворот в подходящее время. Кстати говоря, этот пункт очень верно отражал якобинскую психологию и якобинскую же практику.

Таким образом, относительно «периода умиротворения» не стоит заблуждаться. Нужно понимать, что это была передышка, за время которой монтаньяры ловко отмежевались от имиджа «непримиримых» и провели некоторые меры, прямо направленные на завоевание поддержки большинства. Период этот очень быстро закончился. В сущности, он был ничем иным, как фазой перехода к диктатуре. Временем, когда эта близящаяся диктатура максимально камуфлировалась.


Смотрите также:

Вам это будет интересно!

  1. Что такое хорошо и что такое плохо…
  2. Бойтесь милицию в период их трансмутации в полицию!
  3. Первые денёчки
  4. Первые впечатления
  5. Первые эмоции о поездке в Европу по намеченому маршруту…