Рассказ.

Он метался по комнате с дикими криками и резал картины ножом. Его жена, захлебываясь слезами, воя как зверь, пыталась дотянуться до его руки и остановить хирургические взмахи. Я сидел в кресле, повторяя пальцем узор подлокотника. Рассудком я мог понять воющую Эдит - Олаф прямо сейчас уничтожал - резал не картины, нет – он убивал деньги. Купюры шелестели, и невидимые, искалеченные рушились на пол конфетти: та картина могла быть продана за 10 тысяч франков, та возможно за 15… Олаф гений, рожден, чтобы писать. Судьба подарила ему больной рассудок - слепой из-за взвеси и потому вынужденный постоянно обращать незрячие свои глаза внутрь, изучая себя самого и из-за этого погружаясь все глубже в отражения сумасшествия. Мы восхваляли его безумие, вознося на пьедестал болезнь страшную и неумолимую – я видел, как он кидался грудью на стены своей мастерской и разбивал голову в кровь, когда не мог понять…. не мог понять мелочь: подобрать оттенок для внутренней мягкой оболочки листа или уловить глубину отблеска солнца на копыте лошади.
Неожиданно он подбежал к столу, схватил книги и начал рвать страницы, пуская их по воздуху, словно на миг становясь творцом голубей. Страницы оседали на землю - недвижные, белые трупы, обладающие жизнью, только в книжном синкретизме.
Олаф любил читать, но даже это он делал, подчиняясь безумию, спаянному с белком – подбирал книги парами, щерясь, как борзая, цепляясь за случайные строчки в тексте и находя неуловимые противоречия стиля и мелодии напева, читая книги одновременно, наслаждаясь этой несовместимостью, противоречивостью на грани софизмов. Это будоражило нервный, утомленный рефлексией ум, и он отдавался во власть буйного помешательства красок и звуков, которые изливались на холст, перехлестывая друг друга, входя в противоречие, как строки книг.
Я встал, собираясь покинуть комнату, ведь все равно из пространства Олафа мы сейчас исключены. У него была удивительная особенность – выбрасывать из восприятия все ненужное, утоньшая его до степени высохшей папирусной бумаги, которая рвется от одного лишь неверного прикосновения, и в бреши утекает реальность, а следом и неугодные мы, как части потока.
Я уже успел взяться за певучую латунью ручку, как Олаф истерично, очень громко вскрикнул:
- Останься! Останься! А ты вон-вон-вон! Пошла вон!
Я замер, пойманный этим криком. Не оборачиваясь, я открыл дверь, выпуская в голос рыдающую Эдит.
Олаф подбежал ко мне, вцепившись в лацканы пиджака. Я почти растворился в его перекошенном от боли, ярости и страха лице. С неожиданной силой он потащил меня к общей могиле картин, вытащил из этой искореженной мертвой груды, из-под самого низа, одну маленькую акварель и прошипел в лицо:
- Унеси ее! Унеси ее! Сохрани! Сохрани!
****
Только дома я смог ее рассмотреть.
Дивный цвет. Наполненная солнцем Сена. Изгиб фонаря и небрежно тревожащие камень пальцы случайного прохожего. Все быстро и четко, момент выхвачен у времени, спрятан в переплетении паутиночных красок. Повороты голов, зонтики, плескающие в свете Сены. Размытая четкость линии и слепые лица, которые живучи более, чем тщательно прорисованные лица, человеческие, но пустые. Движение рук, казалось, продлится вот-вот. И цвета… не было и следа от той резкости, дикости холерного цвета Олафа, за который его все любили. Мягко и тонко.
В этой картине был прежний Олаф. Мой старый друг. Талант, еще не отточенный безумием и не принявший форму гения. Я вспомнил мальчика-студента, который бежал навстречу, размахивая пакетом с жареными каштанами и папкой с эскизами. Олафа, который чуть злясь объяснял основы рисунка. Моего лучшего друга Олафа.
****
Он выбросился через два дня, после того как подарил мне свою память.
















Смотрите также:

Вам это будет интересно!

  1. Небольшой рассказ.)