Смерть поэтическая. Часть четвёртая.

Смерть поэтическая. Часть четвёртая.

Поэтическая смерть сли любовь исстари была музой поэзии, то смерть всегда была музой философии. В средние века у Вийона на Западе и у Хайяма на Востоке смерть впервые стала музой поэзии, но о подлинной любви у них найдется лишь по несколько строф. Тем более, поэзия между любовью и смертью не имеет ничего общего с навязчивым рефреном средневековой лирики Востока, о том, что любовь сильнее смерти. Ибн Хазм целую главу своего трактата посвятил смерти от любви, но поэзия между любовью и смертью родилась там же, в Андалусии, но не в трактатах, а в народных песнях фламенко.

Гарсиа Лорка писал: "Во всех странах смерть означает конец. Она приходит - и занавес падает. А в Испании - нет. В Испании занавес только тогда и поднимается. Множество людей живут в Испании, словно запертые в четырех стенах до самой смерти, лишь тогда их вытаскивают на солнце. Мертвец в Испании - более живой, чем мертвец в любом другом месте земного шара: его профиль ранит, как лезвие бритвы. Шутки о смерти и молчаливое ее созерцание привычны испанцам... все наиболее значительное обладает в Испании последним металлическим привкусом смерти".

А, кстати, поцелуй, называемый сладким в поэзии мавров, на самом деле, тоже имеет привкус железа. В андалусской песне:

"Такие наши забавы,
бросал я камешки в море,
да больно брызги кровавы"

не упоминается ни о любви, ни о смерти. Но в свете характерных черт Южной Испании она однозначно видится между ними, причем даже без вызывающих мурашки на коже мужественных аккордов дорийского лада (не привожу здесь ссылки, потому что имеющиеся в Internet архивы музыки фламенко в MIDI-формате даже отдаленно не передают ее настоящего звучания). А поэзия Гарсия Лорки - наивысшее выражение поэтики фламенко. Вот одно из его стихотворений целиком:

"Кинжал, ты в сердце вонзаешь,
как в тяжелую залежь,
свой лемех стальной.
Нет, не в меня, нет!
Кинжал в этой узкой щели,
как солнце в ущелье,
разжигаешь пожар.
Нет, не в меня, нет!"

Николаю Гумилеву для естественности стихов о такой любви, и о такой смерти пришлось либо описывать дикие страны, либо обращаться к романтичному прошлому. Поэтому трудно приложить к жизни такие замечательные строки, как, например:

"Все свершилось, о чем я мечтал
еще мальчиком странно влюбленным.
Я увидел блестящий кинжал
в этих милых руках обнаженных.
Ты подаришь мне смертную дрожь,
а не бледную дрожь сладострастья,
и меня навсегда уведешь
к островам совершенного счастья"

Такая поэзия до сих пор глубоко народна. Что, впрочем, видно и на примере моих любимых поэтов, работавших в жанре песен "между любовью и смертью". Так, Гарсиа Лорка - действительно, самый испанский поэт, Брассанс по праву назван "самым французским из французских шансонье", и очевидно то, что Владимир Высоцкий - очень русское явление, как в темах и в формах песен, так и в характере автора.

Бродский писал, что "тема смерти - лакмус поэтической этики", а можно также добавить "и эстетики". Так, Окуджава сначала написал песню "Пока земля еще вертится", а уже потом дал ей название "Молитва Франсуа Вийона", потому что ей, вроде, нет места в эстетике самого автора. В описании смерти проявляется народность рассматриваемого жанра. В песнях фламенко главные символы - ветер и крик. Аналогично в одном из стихов Гарсия Лорки "семь смертоносных криков всем им пронзили грудь".

Надо отметить, что символическое восприятие смерти характерно практически лишь для искусства слова. В любом зримом виде, включая живопись и кино, она слишком телесна, даже если ее вид обходится без запекшейся крови.

Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на выкрашеные в предельно черный цвет (который на Западе считается траурным) страницы Мистера Паркера. Среди их содержимого имелась подборка кладбищенских фотографий, расчлененка и, как апофеоз, фотография человека, по которому проехал танк.

А в поэзии даже описание смерти являет собой гармонию:

"Под гору катится мертвый
Хуан Антоньо Монтилья.
В лиловых ирисах тело.
Над левой бровью гвоздика"
(Гарсиа Лорка).

Грань между жизнью и смертью подобна границе между землей и небом.
Я говорю не о том, что расположение звезд помогает сориентироваться на счет дня собственной смерти. А просто о том, что, отрешенно глядя на луну, можно вспоминать, к примеру, стихи того же Федерико:

"От Севильи до Кармоны ножа не достанешь.
Серп месяца режет воздух, и ветер уносит рану"
или "луна стала похожей на конский череп".

На пороге смерти отдаленный мир почти не осознается, пространство стиха сжимается. А впрочем, тогда сжимается-замедляется и время. Это отчасти демонстрирует поэма Гарсиа Лорки "Плач по Игнасьо Санчесу Мехиасу". В момент смерти тореро часы в этой поэме остановлены: каждая четная строка имеет отметку "в пятом часу пополудни". Брат поэта, Франсиско Лорка, высказал по этому поводу афористичную мысль: "Для человека время, вероятно, ценно не само по себе, а только в соотношении со смертью".

Великие поэты сумели воссоздать в своих строках картины послесмертья, к примеру, Высоцкий - в знаменитых "Райских яблоках" или Мандельштам - в одном из ранних стихов:

"Я слово позабыл, что я хотел сказать.
Слепая ласточка в чертог теней вернется.
На крыльях срезанных, с прозрачными играть.
В беспамятстве ночная песнь поется.
Не слышно птиц. Бессмертник не цветет.
Прозрачны гривы табуна ночного.
В сухой реке пустой челнок плывет.
Среди кузнечиков беспамятствует слово".

Есть описание послесмертья и в песне "Менуэт" Михаила Щербакова.

Однако более выигрышной для цитирования является другая тема символического отношения к смерти.

Некоторые слышали, что в Мексике, по традиции, пекут праздничный пирог в виде черепа, чтобы посмеяться над смертью (впрочем, такой обычай идет еще от пиров древних египтян). Мексиканские семейства делают дома сложный алтарь с фотографиями мертвых родственников. В Мехико устраиваются уличные парады скелетов во время фейерверков и праздников. В Интернете я нашел на эту тему точные слова некого Октавиа Паз: "Для жителя Нью-Йорка, Парижа или Лондона "смерть" - это слово, которое никогда им не произносится из-за того, что жжет губы. Мексиканец же высмеивает смерть, ласкает и развлекает ее ; это одна из его любимых игрушек. В отношении нее у него, возможно, присутствует такой же страх, как и у других, но, по крайней мере, он не прячет его и обдумывает смерть лицом к лицу".

С точки зрения песенного выражения, мексиканское отношение к смерти ассоциируется у автора этих строк отчасти с Арменом Григоряном и большей частью - с известнейшим французским шансонье Жоржом Брассансом, чьи страницы разбросаны в Паутине от Буэнос-Айреса до Москвы, хотя, безусловно, лучшая среди них находится в родной Франции.

Последний из 12 дисков Брассанса открывался песней "Обмануть Смерть", написанной автором за четыре года до смерти (о скором приближении которой ему было уже известно с хорошей точностью) - только затем, чтобы над ней посмеяться:

"Мой чуб от снега побелел,
как будто впрямь я поседел.
Легко меня издалека
принять за старика.
Но, между нами, этот фарс
придуман для отвода глаз:
весь этот старческий наряд -
театр и маскарад.
Как только Время, ставя крест,
осаду снимет наконец.
Мол дело в шляпе: на меня
не стоит тратить время зря.
Из ямы выскочу я вон
и выйду к залу на поклон.
Я умирать пока, клянусь,
не тороплюсь".

Брассанс реализует мексиканское заигрывание со Смертью еще начиная со своих ранних песен. Вот, например, его "Oncle Archibald", сочетающий такое отношение к Смерти с французским сюрреализмом (ниже я позволил себе слегка переделать перевод Б. Рысева):

"Эй, шарлатаны-ловкачи,
скорбите: Арчибальд почил,
так некстати.
Он приказал вам долго жить,
сказал - ваш долг за кутежи
не оплатит.
Наш Арчибальд и сам был плут,
но как стерпеть, когда крадут.
Долго мчался
за вором дядя сам не свой,
и вдруг со Смертью самой
повстречался.
Совсем не видная на вид
слонялась меж могильных плит
по кладбищу.
Мужик пройдет, так подмигнет
и выше саван задерет.
Срамотища.
Наш Арчибальд - в игривый тон,
сказал: "Пошла худая, вон!
Ты скелетом
здесь не греми: люблю я баб,
люблю таких, как баобаб,
а не это (плоти нету)".
Она ж в любви ему клялась:
"Тебя я, милый, заждалась -
вся иссохла.
Я нашей свадьбы, человек,
ждала почти что целый век,
чуть не сдохла".
И попросила не серчать,
из под полы успев достать
длинну косу.
И хоть он был не лыком шит,
враз распорола, он лежит
кверху носом".

Упоминавшийся выше документ рассказывает и о праздновании Английского Дня Мертвых (в подражание мексиканской фиесте), который состоялся с большим успехом 18 апреля 1993 года в одной из лондонских церквей в присутствии 250 посетителей. Событие, организованное Центром Естественной Смерти, имело весьма большой резонанс.

Работала выставка искусств, проводилось обсуждение деталей более экологичных похорон и облегчения умирания с помощью специального дыхания. После того как органист местной церкви исполнил некоторые славные песни смерти из классического набора (включая, конечно, двадцать третий псалом для подготовки умирающих), первый английский День смерти окончился дискуссией на обеде со 100 гостями, сидящими за принаряженными цветами столами. Темой дискуссии были опыты, поведанные людьми, которые возвратились из "клинической смерти", и часто содержащие утверждения о том, что открывшийся их взору яркий свет и тепло полностью растворяли их страх смерти.

Впрочем, и Брассанс, который почти ничего не говорил без улыбки, в одной из своих песен - "Погибнуть за идею" - был предельно серьезен:

"Идея хоть куда - погибнуть за идею.
Я не имел ее - за это чуть не пал,
лишь только потому, что те, кто ей владеют,
твердили все одно: "Умри за идеал".
А вдруг фальшив тот путь, а вдруг идеи ложны?
Подумай не спеши - назад дороги нет.
Не торопись давать им верности обет.
Умрем, согласен я, но лучше позже...".

Соглашаясь с автором, мы тем самым возвращаемся к идее естественной смерти.

Конечно, можно еще много цитировать и просто рассуждать на тему поэтической смерти. Однако мне хочется подвести черту этой главы чисто техническим замечанием.

Если считать, что важнейшим для Вас является не первоисточник, а русский вариант литературного произведения, то Интернет - далеко не лучшая библиотека в этом аспекте. Так, ни один из девяти русских переводов имеющего привкус смерти стихотворения Франсуа Вийона "Баллада о дамах былых времен" не удается разыскать в Интернете, зато нетрудно обнаружить оригинал и даже его японский перевод. Хотя в исключительных случаях можно найти и русский перевод с японского, к примеру, "Философский дневник маньяка-убийцы, жившего в средние века" Мисима (писателя-самурая, окончившего свою жизнь посредством харакири). Поэтому книга пока еще может служить лучшим подспорьем для обычного россиянина.

























































































Смотрите также:

Вам это будет интересно!

  1. Новости этой минуты, часть четвёртая
  2. Похолодание приносит смерть в Европу