Вспоминая старое китайское проклятие и вообще.

Вспоминая старое китайское проклятие и вообще.

Они пускали стрелы из высоких луков, метали камни, ломали копья, бросали щиты наземь и плевали на них мутной злой слюной, а город стоял. Они рыли подкопы, поджигали ворота, выкрикивали страшные проклятия, но все было бесполезно.
Ночами они хоронили своих мертвых, разжигали костры, жарили дичь и птицу, пели песни, в которых не было слов, а только тоска по родным краям и ожидание гибели у стен города. Каждое утро они пересчитывали тех, кто еще мог держать оружие, и плакали, и снова шли в бой.
Солнце чужой страны грело их точно так же, как и то солнце, что осталось там, дома.
Жрецы их ловили в прозрачной воде юркую блестящую рыбу, названия которой не знал никто. Одну из рыб клали к ногам крашеного идола, а остальным разрезали брюхо, растягивали кольца внутренностей, разглядывали и так, и эдак. Рыбьи кишки, желудки и плавательные пузыри рассказывали о будущем. Жрецы потрошили рыб до тех пор, пока не находилась та, которая предсказывала, что ворота города в скором времени будут открыты. Тогда служители идола довольно переглядывались, толкали друг друга локтями в жирные бока, радостно смеялись.
А город стоял.
Когда наступила осень, покраснели деревья и река понесла свои воды в обратную сторону, они устали воевать. Они разожгли свои вечерние костры, расселись вокруг них в тишине и стали смотреть на огонь. Где-то неподалеку сухой, растрескавшийся идол ронял масляные слезы в горы рыбьей чешуи, но никто не заметил этого, потому что жрецы играли в кости, а они смотрели на огонь. Смотрели и смотрели, до боли в зрачке, до слепоты, до помутнения остатков рассудка. Так они провели шестнадцатую ночь осени и последнюю ночь у стен города.
Поутру они обнаружили, что ворота распахнуты настежь.
Раскрыв от удивления обветренные разбитые рты, они шли по каменным мостовым, заглядывали в темные провалы окон. Город был пуст, безлюден. Когда они заходили в дома, то обнаруживали свежие следы человеческого присутствия: где-то еще теплый завтрак на столе, где-то небрежно брошенная на скамье тряпичная кукла, где-то вонючие детские пеленки. В городе не было ни единой живой души, кроме них самих.
Они собрались на площади. Они старались не замечать друг друга, они не поднимали глаз на растерянных жрецов. Они сложили в пересохший фонтан копья, луки и стрелы, превратившиеся из грозного оружия в обременительные и нелепые куски дерева и металла.
Один из них улыбнулся. Двое принялись яростно перешептываться, размахивая руками, задевая стоящих рядом. Кто-то тихо рассмеялся. Самый маленький жрец жалостно сморщил маленькое личико и приготовился зарыдать, но самый толстый жрец вовремя отвесил ему звонкую пощечину.
В тенистом дворике на краю площади отчаянно защебетала птичка, названия и песни которой никто никогда не слышал.
Тогда они переглянулись, подумав одновременно одно на всех, и ушли домой.

Старо как мир китайское проклятье пустioanna_susanina
Еще раз спасибо. Все именно так.














Смотрите также:

Вам это будет интересно!

  1. Вспоминая Степанакерт
  2. Японско-китайское упражнение
  3. о неоднородности и вообще много бреда
  4. Опять за старое
  5. Старое, неоконченное